Сильные чувства
Суббота, которой не было
Целых восемь ночей красный рюкзак Иво ждал у входной двери.
Каждое утро Иво его проверял. Дождевик — чистый. Два батончика. Карточка с морскими жителями — сам нарисовал.
В субботу — океанариум!
И Мина тоже едет!
У Иво всё было по порядку. Сначала — стеклянный тоннель. Потом — скаты.
Обед — до пингвинов. Потому что Мина ест картошку по одной штучке, а пингвины ждать не будут.
А у медуз они вдвоём пойдут медузьей походкой — враскачку. Для этого Иво всю неделю разучивал новое движение. Такое, какого ещё никто не видел.
В субботу Иво обулся раньше, чем папа нашёл очки.
Полтоста съел стоя. По окну — тук-тук-тук — стучал дождь. Ну и что? У океанариума есть крыша.
Иво проверил молнию на рюкзаке. Ещё разок. Дождевик. Два батончика. Карточка.
Бжж-бжж! На столе задрожал папин телефон.
— Угу, — сказал папа. Потом: — Сегодня?
И перестал искать очки.
Иво взялся за лямку рюкзака обеими руками. И смотрел, как папа слушает.
— Свет отключили, — сказал папа. — Океанариум закрыт. Билеты подойдут на другой день. Только не на сегодня.
Иво посмотрел на рюкзак. В нём всё было готово. И ничего не слышало.
— Мина всё равно может прийти, — сказал папа. — Или давай…
— Не надо, — сказал Иво.
Папа положил телефон. Иво так и стоял в кроссовках. А между ними — красный рюкзак. Дождевик, батончики, карточка. Всё собрано. В закрытый океанариум.
Что делает Иво?
У каждого выбора своя цена. Посмотрим, какая.
— Хочу поехать и сам посмотреть, что он закрыт.
Папа секунду смотрел на него. Потом нашёл очки.
И они поехали через весь город — в мокром автобусе, красный рюкзак у Иво на коленях.
Тётенька рядом держала три стебля лука-порея. Как букет.
Папа больше ничего не предлагал.
Стеклянные двери заперты. Касса внутри тёмная. А в синем тоннеле — ничего синего.
Иво прижал билеты к стеклу. Потом дёрнул ручку. Один раз. Щёлк. Не открылась.
— Вот, — сказал Иво.
Бутерброды съели под навесом у причала. Океанариум через дорогу так и стоял закрытый.
Баклан — плюх! — в серую воду. Вынырнул ни с чем и отряхнулся — капли прямо себе на спину. И снова нырнул.
Иво смотрел.
А последний батончик съел папа.
— Скажи Мине не приходить. Ничего не хочу.
Папа позвонил маме Мины.
Иво сел на третью ступеньку. В куртке, в кроссовках, рюкзак рядом.
Папа один раз спросил про блинчики. Иво сказал «нет».
Потом папа пылесосил прихожую — вжжж! — и просто приподнял ему ноги. Подвинуться не просил.
В два тринадцать Иво снял кроссовки: пальцам стало больно.
Дождь перестал. На улице собака лаяла непонятно на кого. А рюкзак так и стоял рядом, застёгнутый.
Тик. Часы в прихожей перескочили на два четырнадцать. Очень громко — так всегда бывает, когда никто не разговаривает.
Папа оставил на третьей ступеньке тост и ушёл.
В четыре ноль пять Иво крикнул:
— А ещё есть?
— Две горбушки, — отозвался папа.
— Холодные?
— Наверное.
Иво унёс обе горбушки к окну и жевал, глядя на мокрую улицу. Кусь от одной. Кусь от другой. По очереди.
— Пусть Мина приходит. Только никаких игр в океанариум.
Мина пришла под большим жёлтым зонтом.
— А давай превратим ванну в…
— Ничего про океанариум, — сказал Иво. Резко вышло.
Мина сложила зонт.
— Ладно. Я шарики принесла.
Один выкатился у неё из кармана — и щёлк! — под батарею.
Через всю прихожую они построили трассу для шариков: две обувные коробки, разделочная доска и самая длинная папина линейка.
Клац-клац-клац! ГРОМКО.
Мина три раза переставляла финиш. Иво два раза ставил обратно.
А красный рюкзак стоял у двери. Всё ещё собранный.
В четыре Мина спросила:
— А медузьей походкой всё равно пойдём, когда откроется?
Рука Иво замерла над шариками.
— Да, — сказал он.
Тут синий шарик — бамс! — в Минин кроссовок.
— Убери ногу! Ты тоннель загородила!
Мина убрала. Шарик покатился дальше.