Сильные чувства
Последняя костяшка
Нора строит дорожку из домино с самого обеда.
Вокруг ножки журнального столика. Вдоль ковра. Вверх по пандусу — он приклеен скотчем к ручке дивана. И прямо в гараж из обувной коробки, для оранжевой машинки.
Осталось совсем чуть-чуть. Двенадцать костяшек — и большой обрыв.
Двенадцать!
Ваня кружит всё ближе. Один носок едет по гладкому полу.
А можно ему одну поставить?
— Не сейчас, — говорит Нора и даже не поднимает головы.
Через две минуты он опять тут. Протягивает костяшку, как подарок.
— Не сейчас, Ваня.
Ваня делает ещё один шаг. Не в игру. Просто к Норе.
И задевает ногой изгиб у ножки столика.
Клац-клац-клац-клац-клац!
Падает один кусок, за ним следующий… И вот уже почти треть дорожки лежит на ковре плашмя.
Нора не говорит ни слова.
Руки сами сжимаются в кулаки — она ещё не решила, а они уже сжались.
Зубы стиснуты. Челюсть — как камень.
А дыхание застряло где-то за рёбрами. На полвдоха.
Ваня смотрит на неё снизу вверх. В руке — костяшка. И улыбается.
Маленькой, шаткой улыбкой: это всё ещё игра — или уже нет?
Он пока не знает, что сделала его нога.
Двенадцать до обрыва так и не поставлены. А руки у Норы уже поднимаются. Полсекунды — и до чего-нибудь дотронутся.
Что делает Нора?
У каждого выбора своя цена. Посмотрим, какая.
Оттолкнуть Ваню — сильно
Нора толкает его обеими руками. Сильно.
Ваня отшатывается назад, к ножке столика, и с размаху садится на ковёр. Бух.
Полсекунды — тишина.
Потом лицо у Вани сморщивается, и начинается плач. Настоящий, громкий. Не понарошку.
Второй рёв ещё не кончился, а мама уже в комнате.
Подхватывает Ваню на руки и двумя пальцами ощупывает ему локоть.
— Посиди на лестнице, — быстро бросает она Норе. И уже снова смотрит на Ваню.
Нора долго не возвращается.
А когда возвращается, «прости» вслух не говорит.
Поднимает одну упавшую костяшку. Подходит к Ване. И протягивает ему.
Молча.
Ваня берёт костяшку и сам ставит её на место. Чуть-чуть криво.
Нора поправляет. А про «криво» — ни слова.
И они вдвоём принимаются за упавшую треть. По одной костяшке. Тук — встала. Тук — ещё одна.
Когда пандус снова стоит, Ваня сидит на ковре совсем рядом.
Только теперь, прежде чем взять следующую костяшку, он быстро смотрит Норе в лицо.
— Моя очередь?
И ждёт. Нора кивает.
Ваня ставит свою костяшку — чуть-чуть криво. И на этот раз Нора её не поправляет.
Самой разнести всё остальное — ногой
Ваню Нора не трогает.
Она проводит рукой по ковру — и пинает пандус. БАБАХ!
Весь день летит на пол одним длинным грохотом: пандус, гараж из коробки, последние стоявшие костяшки.
Всё.
Мама прибегает на грохот. Не на плач — плача ещё не было.
А в комнате — голый ковёр. Картонки отлетели к самому плинтусу.
И Ваня. Теперь плачет и он — испуганно, зажав уши обеими руками.
Стоять не осталось ничего. Не треть. Ничего.
Нора садится на пустое место — туда, где раньше был пандус.
И ничего не поднимает.
Ваня долго-долго сидит у мамы на руках.
А попозже ящик с вилками — дзынь! — и Ваня вздрагивает. И хватает маму за свитер. Нора это видит.
После ужина она находит за диваном гараж из коробки — один бок сплющен. Нора выправляет вмятину большим пальцем и ставит гараж на ковёр. Прямо там, где Ване видно.
Молча уйти из комнаты
Нора вскакивает и уходит. Ни слова.
За дверь. По коридору.
Дверь за ней почти захлопывается — бумс.
Не то чтобы хлопнула. Но почти.
Ваня остаётся у изгиба — наполовину разрушенного.
— Нора! — зовёт он в пустой коридор. — Нора!
Два раза. Никто не отвечает.
Ваня поднимает упавшую костяшку и вертит её в руках. Что с ней теперь делать?
Первой возвращается Нора. Нескоро.
Никто её не посылал. Где была — не говорит.
Просто садится на ковёр напротив Вани.
Нора собирает костяшки — те, что ближе всего к Ваниной руке. На Ваню не смотрит.
Через минутку Ваня тоже начинает собирать.
И ставит их кривой линией. Линия никуда не ведёт. Просто стоит.
Куда уходила, Нора не говорит. А Ваня и не спрашивает — некогда: его кривая линия уже обогнула ножку столика.
Пандус в тот день так и остаётся недостроенным. День кончается раньше, чем костяшки.
Последние двенадцать Нора складывает в коробку. На завтра.