Ладить и мириться
Крыло и птица
Маша лепила птицу целых два дня.
У птицы был настоящий клюв. А крылья — самое трудное. Одно торчало РОВНО под тем углом, как Маше хотелось. Получилось только с четвёртого раза.
Теперь птица стояла на сушильной полке. И ждала пятницы.
Мотя шёл вдоль полки и вёл пальцем по всем ярусам. Не глядя. Болтал с Лукой о своём.
Рука задела птицу. Птица — набок.
И крыло отломилось. Хрусь.
Ровно, одним куском. Прямо на пол.
Мотя побелел.
— Ой нет! Прости, Маша, прости, я не видел!
Он сказал это раза четыре. Поднял крыло с пола и протянул Маше на раскрытой ладони.
И каждое слово было всерьёз.
Подошла миссис Баптист. Посмотрела. Наверное, в пятницу приклеим. И Мотя извинился — а это главное.
— Ну вот и всё, — сказала она. Тем голосом, которым говорят, когда вопрос закрыт.
И ушла обратно к группе, которая читала.
Значит, всё.
Маша знала, что всё. Мотя сказал. Миссис Баптист сказала.
Она стояла: в одной руке птица, в другой крыло.
А чувство в груди было ровно такого же размера, как до всех этих слов.
Минут через десять — ДЗЫ-Ы-ЫНЬ! Перемена. Все встали.
Мотя прошёл мимо её крючка:
— Идёшь?
Совершенно обычным голосом. Как в любой обычный день.
Потому что для него всё уже случилось. И кончилось.
Мотя ждёт у крючков, куртка надета наполовину. Птица и крыло лежат в лотке у Маши за спиной. Рядышком. Все уже решили: ну вот и всё. Минут одиннадцать назад.
Что делает Маша?
У каждого выбора своя цена. Посмотрим, какая.
Сказать «всё нормально» — и пойти гулять
— Всё нормально, — сказала Маша и сняла куртку с крючка.
Прозвучало нормально. Так и было задумано.
— А, ну круто, — сказал Мотя и придержал дверь.
И они вместе вышли во двор. Как в любой обычный день.
У Моти сразу опустились плечи.
Он быстро-быстро заговорил про передачу с крокодилом. И показал крокодила руками. КЛАЦ! КЛАЦ!
Маша засмеялась в нужном месте.
Играли всю перемену.
Маша бегала, когда все бегали. Смеялась, когда все смеялись.
И каждый раз, пробегая мимо окна класса, заглядывала внутрь. На сушилку.
Каждый-каждый раз.
До дома пришлось сказать «всё нормально» ещё три раза.
Когда Мотя переспросил. Когда Лука спросил, что случилось. Когда папа увидел в лотке птицу из двух кусков.
На третий раз это были уже не слова. Просто звук. Сёнормально.
Папа присел у лотка и долго смотрел на крыло.
— Вот это угол! — сказал он. И взял крыло осторожно-осторожно, как яйцо.
Крикнуть: «Ты её сломал! Отстань от меня!»
У Маши внутри как забурлит — будто газировку потрясли. Пш-ш-ш! И всё наружу:
— НЕТ! Ничего не всё! Ты её СЛОМАЛ! Я целых два дня лепила, а ты СЛОМАЛ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!
Вышло гораздо громче, чем она хотела.
Все у крючков так и застыли — кто как был, одна рука в рукаве. Лука уронил перчатку. Шлёп.
Мотя открыл рот. Потом покраснел — до самых ушей.
— Я ЖЕ ИЗВИНИЛСЯ! — закричал он в ответ. — ЧЕТЫРЕ РАЗА!
Секунду они просто стояли и пыхтели, будто бежали наперегонки.
Потом Мотя стал запихивать руку в куртку. Мимо рукава. Опять мимо. И потопал во двор.
БАХ! — хлопнула дверь.
Дверь ещё дребезжала, а миссис Баптист уже была рядом. Посмотрела на Машу. Посмотрела на лоток.
Маша схватила лоток и прижала к себе.
— Никто его не трогает. — Голос у Маши ещё дрожал. — НИКТО.
— Значит, не всё, — сказала миссис Баптист. Не тем голосом, которым говорят «ну вот и всё». Другим.
И расчистила уголок у себя на столе.
Маша отнесла туда лоток сама.
Потом Маша вышла во двор. Но не играть.
Она шагала по длинной белой линии — вокруг всего двора. Топ-топ-топ. Целый круг. И ещё один.
Какой-то малыш-первоклашка пристроился сзади и тоже затопал: решил, что это такая игра. Очень весёлая.
А у футбольных ворот Мотя промахнулся по мячу. Потом ещё раз.
После перемены лоток так и стоял на столе у миссис Баптист. Только рядом появилось кое-что ещё. Баночка клея. Та самая, хорошая, с кисточкой в крышке.
Кто поставил — никто не сказал.
Маша посмотрела на клей. Открывать не стала. Не сегодня. Только положила ладонь на край своего лотка — и так и держала.
А в другом конце класса Мотя очень-очень внимательно читал книжку. Вверх ногами.
Ничего не говорить — и остаться в классе с птицей
Маша чуть-чуть мотнула головой. И ничего не сказала.
Куртку брать не стала. Вернулась к лотку на сушильной полке.
Миссис Баптист как раз выпускала всех во двор. Сказала: можно остаться, если хочется.
И не спросила почему.
Мотя постоял секунду в наполовину надетой куртке. Ждал, что Маша что-нибудь скажет.
Она не сказала.
— Ладно, — сказал он.
И ушёл во двор с Лукой. У двери оглянулся. Один раз.
Маша просидела с лотком всю перемену.
Приставляла крыло к птице — под тем углом, как было раньше. Убирала. Приставляла опять. Раз шесть.
И никто не подошёл и не сказал: ну вот и всё.
Во дворе Мотя сказал Луке:
— Маша со мной не разговаривает.
— Почему? — спросил Лука.
Мотя пожал плечами.
А в классе Маша ещё раз приставила крыло к птице. Ровно под тем самым углом. И придержала одним пальцем.
Подходит. В пятницу, с клеем, может, и удержится.