Сильные чувства
Второе печенье
На тарелке осталось одно печенье. Последнее.
Своё Тёма уже съел. Он посмотрел на печенье. Печенье посмотрело на него.
— А можно мне и это?
— Не-а, — сказал папа. Он отмывал кастрюлю у раковины. — Уговор был — одно.
И даже не обернулся.
А потом всё-таки обернулся. Присел на корточки — лицо к лицу с Тёмой.
— Да и спать уже скоро, — сказал папа самым обычным голосом. — Договорились на одно. Сегодня это не поменяется.
И тут лицо у Тёмы начало делать это. То самое. Которое оно всегда делает прямо перед…
И Тёма рухнул.
Не сел потихоньку — а прямо плюх! — на кухонный пол.
Пятка в носке — по дверце шкафчика. Бум. Бум.
А из Тёмы вырвался такой рёв — гораздо-гораздо больше одного печенья.
— ЭТО НЕЧЕСТНО! МНЕ НИКОГДА НИЧЕГО НЕ ДАЮТ!
Руки молотят. Ноги молотят. Лицо красное, как его свитер. Целую минуту громче Тёмы в доме не было ничего.
Папа так и сидел рядом на корточках. Не исправлял. Не сдавался. Вообще ничего не говорил.
А печенье лежало на тарелке. И смотрело.
А где-то после этой минуты крик превратился во всхлипы. Кулаки у Тёмы чуть-чуть разжались. Сами — он им не велел. Папа всё ещё был рядом. А за папиным плечом — полосатый коврик у задней двери. Коврик для топанья. Печенье лежало, где лежало. И «нет» тоже никуда не делось.
Что делает Тёма?
У каждого выбора своя цена. Посмотрим, какая.
Ещё поплакать на полу
И Тёма поплакал ещё. Вторая волна — поменьше первой. Прямо там, на полу.
Папа не сказал «ну всё, хватит».
Он просто остался — на корточках, на расстоянии вытянутой руки. Будто больше никуда на всём свете ему не надо.
Понемножку Тёму завалило набок. Щека легла на дверцу шкафчика. Дерево прохладное.
Папа сел на пол, по-турецки. Будто у него впереди целая ночь.
А дыхание у Тёмы начало замедляться. Само. Этого он тоже не решал.
Ик. Ик. …Ик.
Всхлипы всё реже и реже — как будто кончается ливень.
Тёма вытер нос рукавом. А вообще-то так нельзя.
Папа и про это ничего не сказал.
Лёг Тёма совсем поздно. Глаза щиплет. Ноги — как варёные макаронины.
Папа подоткнул одеяло и посидел минутку.
— Ну и вечерок, — сказал папа.
Тёма кивнул. Что там было такого с этим печеньем, он так и не сказал. Может, завтра.
Встать и затопать на коврике
Тёма молча встал и прошагал к полосатому коврику у задней двери.
Толстый. Резиновый. То что надо!
И затопал. Левой. Правой. БУХ! БУХ!
Отдавало до самых коленок, а крючки для курток над дверью — бряк-бряк.
БУХ. Бух. бух.
Каждый следующий — чуть тише. Когда Тёма остановился, плечи у него опустились от самых ушей на место.
Папа стоял в дверях, руки опущены. Смотрел. Про печенье — ни слова.
Он дал Тёме дотопать до конца.
Перед сном Тёма весь затих — и руки, и ноги.
Он сидел на кровати со своим динозавром и рассказывал папе про червяка в школе. Про того длинного, который, может, был двумя червяками.
Спать легли ровно вовремя.
Тут он вспомнил про стакан воды. А внизу, на кухне, печенье всё так же лежало на тарелке.
Папа кивнул на него:
— Расскажешь, что там было с печеньем?
— Не хочу об этом говорить, — тихо и ровно сказал Тёма и очень заинтересовался ниточкой на рукаве.
— Ладно, — сказал папа. Убрал печенье в жестянку и закрыл крышкой. — Подождёт.
Тёма понёс воду наверх — очень аккуратно, до самой верхней ступеньки ни капли не пролил.
Скрестить руки и замереть
Тёма замолчал. Разом — прямо посреди всхлипа.
Крепко-крепко скрестил руки на груди и застыл, как столбик в заборе.
И уставился в одну точку на дверце шкафчика. Не на папу. Не на печенье. В точку.
— Ладно, — медленно сказал папа.
Он смотрел на Тёму чуть дольше обычного — так папа смотрит, когда что-то заметил. Но настаивать не стал.
— Ну что, зубы?
Вот и всё.
Зубы. Пижама. Книжка. Всё быстро и тихо.
Ни слёз. Ни топанья.
Заглянул бы кто-нибудь — решил бы, что про печенье все давным-давно забыли.
А потом, уже под одеялом, Тёма почувствовал шов на носке. Самый ужасный шов на всём белом свете.
— НЕНАВИЖУ ЭТОТ НОСОК!
Дёрг. Швырь. Шлёп — на коврик.
Папа долго смотрел на носок. Про печенье — ни слова. Потом поднял его, вывернул швом наружу и положил в ногах кровати.
— На завтра, — сказал он. — Швом наружу.
Под одеялом у Тёмы разок шевельнулись пальцы на ногах.