Сильные чувства
Молния у двери
Утро. У окна висит таблица: кто сегодня кормит рыбок?
Всю неделю — Надя. Её магнитик, её баночка с кормом, её рыбки.
А сегодня стрелка стоит на «П». «П» — это Прия.
Прия сыпанула три щепотки. Рыбки — хвать-хвать-хвать!
Надя ничего не сказала. Только загнула в кармане один палец. Раз.
В обед Аня села не рядом. Через два стула — к Прии.
И они засмеялись. Над чем? Не слышно.
Аня не нарочно. Просто выбрала другой стул. А стул рядом с Надей так и остался пустой.
Ваня мурлыкал песенку, под которую строятся, — три ноты, и все три мимо. Как всегда.
Надя загнула второй палец. Два.
Диктант вернули с двумя красными кружками. Два слова. Те самые, в которых Надя была уверена-переуверена.
— Каждое пять раз, — сказала мисс Дойл.
А весь класс уже доставал кисточки.
Жужжит. Жужжит. Жужит — ой! Шурх-шурх ластиком. Жужжит.
Пока Надя дописала все десять, рисование началось без неё. Третий палец загнулся сам.
Перед уходом мисс Дойл присела у вешалки.
— Надя, ты сегодня так хорошо слушала! И с полкой так помогла!
И — чпок! — наклейка-звёздочка.
— Спасибо, — сказала Надя и приклеила звезду на кофту. Туда, где не хватало пуговицы.
А три пальца в кармане так и остались загнутыми.
Папа ждал у калитки с коляской. Колесо пело: скри-и-ип! — но только когда поворачивали налево.
В коляске спал Петя. Носок у него сполз до половины. Из сумки торчал батон, как флажок.
— Ну как, хороший был день? — спросил папа.
— Хороший, — сказала Надя.
Ну… почти.
На заборе сидел соседский кот. Как всегда.
— Привет, кот, — сказала Надя. Как всегда.
Кот не ответил. Как всегда.
Папа пропихнул коляску в калитку одной рукой. Сумка — бум-бум — стукала его по коленке.
А Петин носок свалился совсем. Шлёп.
У самой двери — вжик! — и молния встала.
Зацепилась за красную петельку на подкладке. Опять за ту же самую. Намертво.
Надя дёрнула. Ничего. Ещё раз. Ничего.
А у папы руки заняты: коляска, сумка, Петин носок.
— Почти пришли, — сказал папа. Уже второй раз.
Четыре.
Раз — рыбки. Два — пустой стул. Три — десять слов. Четыре — молния. Про первые три никто не знает. Только Надя. И все четыре сейчас здесь, у двери, вместе с ней.
Что делает Надя?
У каждого выбора своя цена. Посмотрим, какая.
Дёрнуть изо всех сил — и разреветься
Надя дёрнула — тр-р-р! — и подкладка порвалась ещё сильнее.
И Надя заревела. По-настоящему, громко, так, что грудь ходуном ходила.
А папа даже присесть не мог: в одной руке коляска, в другой сумка. Целых три секунды он просто стоял. Раз. Два. Три.
Бух! — сумка полетела на крыльцо, батон вместе с ней. Папа опустился на одно колено, прямо на холодный камень.
Тут проснулся Петя и заревел тоже — тоньше и сердитее, где-то под Надиным рёвом.
А кот — прыг! — и нет кота. Завтра вернётся. Как всегда.
Дома дверь закрылась. Молния так и застряла.
Надя села на вторую ступеньку и выплакала весь день: и рыбок, и пустой стул, и два слова по пять раз.
Папа сел ступенькой ниже. Петя втиснулся ему между коленками.
Папа не говорил «перестань». И не спрашивал «почему». Пока.
Когда Надя наконец затихла, за окном уже стемнело. А батон так и лежал на крыльце.
Папа сходил за ним. Один конец помялся. Папа отломил помятую горбушку и протянул Наде.
Надя съела её. Прямо на ступеньке. Прямо в куртке.
Замереть и молчать
А Надины руки просто… остановились. Не дёргают. Ничего не делают.
Папа сначала услышал тишину — и только потом увидел молнию.
Он не спросил «что случилось?». Наклонил коляску на задние колёса и свободным пальцем подёргал молнию сам.
Не-а. У папы тоже не вышло.
Тогда он подхватил Надю под мышку — боком, прямо в куртке, — а другой рукой перекатил коляску через порог. Бух!
Пристёгнутый Петя смотрел, как между его пятками плывёт потолок. Вверх ногами.
Надя сидела на краю кровати. Одна рука снаружи, другая ещё в рукаве. Молния — там же, где застряла.
Внизу шумела вода: папа делал Пете бутылочку.
Хлоп — шкафчик. Хлоп — другой. Всё тише. Всё дальше.
Свободной рукой Надя достала из-под подушки лису и спрятала её под куртку. Места хватило обеим.
Надя не то чтобы плакала. Просто долго сидела тихо — не так, как у двери, по-другому. Лиса под курткой была тёплая.
Все четыре пальца так и остались загнутыми. Пока что про них знала только Надя.
А потом снизу папа позвал ужинать. И Надя пошла — с лисой под курткой.
Рассказать папе хоть про одно
— Прия покормила рыбок! А очередь была вообще не её! — выпалила Надя.
Из-за коляски ей были видны только папины коленки. Им она всё и выпалила. Сердито — будто это коленки покормили рыбок.
А коленки весь день ходили с папой по магазинам.
Папа моргнул. И поставил сумку на крыльцо. Батон тоже.
Ради молнии он сумку не ставил. А ради рыбок — поставил.
— Это была твоя очередь, — сказал папа. Не спросил. Просто проверил.
— Так в таблице было! — сказала Надя. На слове «таблице» голос у неё дрогнул.
Руки у папы освободились. Он нашёл красную петельку и потихоньку, по чуть-чуть, выручил молнию. А Надя всё рассказывала: два слова, пять раз, и ещё пять раз…
Вжжжик — молния расстегнулась до самого низа.
А рассказ папа услышал где-то наполовину.
В дом вошли вместе. Папа затаскивал коляску задом через порог, а Надя всё говорила: и про рисование без неё, и про кисточки.
Про пустой стул она не сказала. Это потом.
Но один палец в кармане разогнулся. Про рыбок папа теперь знал.