Сильные чувства
Щель под дверью
Илье было шесть, и день выдался самый обычный.
Он отнёс улитку от мусорного бака к забору. Через десять минут — та же улитка, тот же бак!
Ничего страшного в этой улитке не было. И вообще ни в чём.
Пока.
В ванной Илья придумал секретный план.
Под подушкой у него жил маленький зелёный фонарик с походными батарейками. Три ночи — и ни разу не включил.
А сегодня, если комната станет какой-то не такой, — нажать один раз. Щёлк.
Пижама. Зубы. Сплюнуть.
Окно из серого стало чёрным — быстрее, чем раньше. Внизу телевизор орал про футбол.
Ноги у Ильи совсем замёрзли. Он ни слова не сказал.
Папа читал главу про крота. Одну страницу он прочитал два раза и даже не заметил.
Илья промолчал. Страница два раза — значит, страница в подарок!
Батарея: тик, тик, тик. Лучшая часть вечера.
Потом начались просьбы.
Ещё страничку? Да. Глоточек воды, малюсенький? Да.
А дверь — вот настолько? Илья развёл руки. Папа отмерил щель ладонью:
— Сантиметров тридцать.
Да.
— Спокойной ночи, дружок.
Свет погас. Дверь приоткрыта сантиметров на тридцать. А потом папа, как всегда, потянул её ещё чуть-чуть. И ещё. Щёлк.
Шестая ступенька: скри-и-ип.
Под дверью — одна тонкая яркая полоска света.
И тут — раз! — комната стала другой.
У халата на крючке выросли плечи. Светящиеся звёзды на потолке быстро тускнели.
Голоса внизу перестали быть словами и превратились в гул.
Илья лежал прямо, как доска, руки на груди. Вдох. Выдох.
Полоска под дверью — такая яркая и такая тонкая.
Рот уже открылся.
Четыре секунды. А может, меньше.
Четыре… Три секунды. Внизу — щёлк! — включился бойлер. Будто только этого и ждал.
Что делает Илья?
У каждого выбора своя цена. Посмотрим, какая.
Позвать папу назад — ещё зачем-нибудь
— ПАП?
Слишком громко. Папа загрохотал обратно наверх, через две ступеньки.
— Что такое?
— Я… пить хочу, — сказал Илья.
Пить ему не хотелось. Но воды-то хотеть можно.
Папа принёс жёлтую кружку и поставил на полку. Потом сел на кровать, оторвал крышку от пустой коробки из-под салфеток и нарисовал на ней маленького папу. С огромными ушами.
— Это папин билет, — сказал он. — Один на ночь. Зовёшь — я прихожу — ты отдаёшь билет. Договорились?
Илья взял билет. У билета были уголки.
Папа ушёл вниз. Щёлк. Полоска.
И четыре секунды явились — секунда в секунду. Только теперь Илье было что держать. Он держал долго-долго.
А потом у халата снова выросли плечи.
— ПАП?
По лестнице загрохотало. Илья сел и протянул билет.
Папа взял билет с очень серьёзным видом и убрал в нагрудный карман.
— Билет принят.
Он посидел целую минуту и ушёл, оставив дверь нараспашку. Внизу посудомойка сменила режим: вжжж, БУМ.
Билета больше нет. Рукам было нечем заняться, и Илья на них сел.
Заснул он поздно.
Утром жёлтая кружка всё так же стояла на полке, почти полная, с пылинкой на воде.
Снизу папа крикнул, что на холодильнике новый билет. Илья помчался проверять. Новый маленький папа. А уши — ещё больше.
Нажать на фонарик под подушкой
Рука нырнула под подушку раньше, чем Илья что-то решил.
С одного конца фонарик холодный, с другого — тёплый. Большой палец нашёл маленькую кнопку.
Один раз. Щёлк. Щёлкнула не дверь — щёлкнул он сам. Всё, как задумал в ванной.
Ничего не исправилось. Сердце всё так же колотилось: бум-бум-бум.
Зато под одеялом всё засветилось оранжевым, как в палатке. И у рук появилось дело.
Илья направил луч на щель. Его свет был желтее. Ха.
С фонариком комната снова стала просто комнатой.
Плакат с китом. Трещина в форме Уэльса. А халат, между прочим, оказался халатом.
Илья стал считать светящиеся звёзды и сбился где-то после сорока.
Он заснул с включённым фонариком.
В десять папа поднялся наверх, увидел под дверью тоненькую оранжевую полоску и постоял секунду.
Потом пошёл спать. Пусть светит.
Утром фонарик был тёплый и совершенно мёртвый. Три ночи берёг — и всё за один раз! Илья был в ярости.
Папа сказал, что в ящике со скотчем есть ещё батарейки. Илья нашёл две.
В фонарик? Нет. Под подушку. Беречь.
Замереть и не издать ни звука
Он закрыл рот. Теперь он бревно.
Руки вдоль тела. Подбородок вверх. Одна нога торчит из-под одеяла.
Эту ногу он НЕ сдвинет. Сдвинешь — значит, что-то заметил.
Батарея тикнула.
На халат он не смотрел — а это ровно то же самое, что смотреть.
Сердце стучало прямо в подушку. Под одеялом стало жарко. По-настоящему жарко. Он не шелохнулся.
Он задержал дыхание, чтобы лучше слышать, — и в ушах зашумело, как море. Руки сами сжались в кулаки.
Внизу у телевизора кто-то хохотнул.
Наверх никто не поднялся. Никто во всём доме не знал.
Четыре секунды. Потом ещё четыре. И ещё. Он продержался — и так и не пошевелился.
В десять — шестая ступенька: скри-и-ип. Свет на площадке щёлкнул, и полоска под дверью погасла вместе с ним.
Через какое-то время Илья уснул.
Утром один носок куда-то пропал.
— Хорошо спалось? — спросил папа за хлопьями.
— Ага, — сказал Илья. Не совсем правда. Но до утра он добрался сам. И запихнул в рот огромную ложку хлопьев.
Под столом качались туда-сюда одна нога в носке и одна босая. А второй носок нашёлся вечером — в самом низу, под одеялом.