Границы и безопасность
Она уже раскрыла объятия
Бабушка приехала ещё до обеда.
От печенья в жестянке остались одни крошки.
Бабушка научила Варю строить башню из семи карт. И каждый раз, когда башня падала — шлёп-шлёп-шлёп, — бабушка смеялась одним и тем же удивлённым смехом.
И так каждый-каждый раз.
На бабушкином браслете три крошечные подвески: птичка, напёрсток и ботинок.
Дзынь — когда она режет печенье. Дзынь — когда переворачивает страницу. Дзынь-дзынь — когда тянется за чаем.
Варя знает этот звук всю жизнь.
А ещё у бабушки есть одна тайная штука.
Она вкладывает Варе в ладонь карамельку в закрученной обёртке. И молча сжимает ей пальцы.
Будто письмо в почтовый ящик опускает.
Сегодня тоже. Минута в минуту.
Четыре часа. Папа начинает поглядывать на часы и говорить «пробки» — непонятно кому.
Бабушка снимает кофту с перил. Забирает сумку с кухонного стула.
Пустая жестянка — в сумку. До следующего раза.
Варя стоит в прихожей и считает плитки у двери.
Чёрная, белая. Чёрная, белая.
Между ней и ковриком — шесть чёрных.
В животе всё сжимается. Так бывает всегда. Каждое воскресенье, ровно в этот момент.
Бабушка оборачивается у открытой двери. Уже наклоняется. Руки уже раскрываются — как каждый раз.
— Ну, иди сюда, солнышко!
Договорить не успела — а уже на целый шаг ближе.
Чёрных плиток между ними уже меньше.
Руки раскрыты. Бабушка наклоняется над чёрными плитками. Две секунды, а может, и меньше — и будут объятия. Хочет Варя или нет.
Что делает Варя?
Обсуждать можно любой путь. А если что-то кажется небезопасным, рассказать взрослому можно всегда.
Всё равно обнять и поцеловать
Варя шагает навстречу. Прямо по чёрным плиткам.
Бабушкина кофта пахнет так же, как у неё в сумочке. Браслет холодит ухо — потом теплеет.
Раз, два — бабушка дважды прижимает её к себе, как всегда. И целует в макушку.
Всё. Даже начаться толком не успело.
— Ну вот же она! — радуется бабушка и напоследок хлопает Варю по спине.
У папы опускаются плечи. Так бывает, когда всё прошло гладко.
Варя улыбается бабушке.
А руками держится за край свитера. Довольно крепко.
Дверь закрывается. Прихожая снова просто прихожая.
Варя садится на вторую ступеньку и разворачивает карамельку.
На вкус — как всегда. И всё сегодня — как в любое другое воскресенье.
Вечером Варя чистит зубы и долго смотрит на себя в зеркало.
Пена на подбородке. Щётка ходит по кругу.
— Мам… — начинает она сквозь пену.
Потом сплёвывает. Полощет рот.
— Ничего. Завтра скажу.
— Завтра так завтра, — отзывается мама из коридора. — Я напомню.
Попросить помахать вместо объятий
— Нет, спасибо, — тихо-тихо говорит Варя. — Можно я лучше помашу?
На полсекунды бабушкины руки так и зависают в воздухе.
По лицу что-то пробегает. Может, удивление.
И пропадает.
Бабушка выпрямляется. И вместо объятий машет — широко-широко, нелепо, всеми десятью пальцами. Как королева из золотой кареты.
— Ну что ж! Значит, королева!
И ещё раз. Шире.
А папа позади откашливается и очень-очень внимательно разглядывает дверную ручку.
Бабушка машет по-королевски всю дорожку до калитки.
У калитки оборачивается — и снова. Шире! И ещё раз. Ещё шире!
Варя машет в ответ — так же широко.
Получается смешнее и громче любых объятий.
Калитка — щёлк.
Папа наливает воду в чайник. Тише обычного — будто ещё не совсем понял, что сейчас было.
Потом свободной рукой машет крану. Чуть-чуть, всеми пятью пальцами. По-королевски.
— В следующее воскресенье, — говорит он, — я тоже так буду.
А бабушкина карамелька лежит у Вари в кармане. Неразвёрнутая. На потом.
Притихнуть — и наполовину спрятаться за папу
Варя ничего не говорит. Совсем.
Наполовину прячется за папину ногу. Держится за складку его свитера. Смотрит на плитки, а не на бабушку.
— Кто-то у нас сегодня стесняется, — говорит папа. Ни к кому особенно.
Его рука лежит у Вари на плече. Вперёд он её не подталкивает.
Бабушка ближе не подходит.
Она тянется из-за папиной руки и гладит Варю по волосам — там, где достаёт. И говорит, как всегда:
— Ну, пока, солнышко. До воскресенья.
Рука опускается. Браслет — дзынь. Всего один раз.
Дверь закрывается.
Варя в ту же секунду выскакивает из-за папиной ноги — и уже бежит по своим делам. Карамелька уже наполовину развёрнута.
Кажется, последние пять минут никого не волнуют. Совсем.
Больше про это весь день никто не вспоминает.
Перед сном Варя стоит одна в пустой прихожей и считает чёрные плитки. От нижней ступеньки до самого коврика.
Одна, две, три, четыре, пять. Шесть.
Шесть плиток — это целых шесть шагов. Хватит времени, чтобы в следующее воскресенье выбрать своё прощание.
Она пересчитывает их ещё раз, для верности, — и идёт спать.